Но, слов нет, место у огня, скорее, поэзия, нежели грубая сила. Богатство здешнего Крейгера вдоволь условно. Оно кончается там, где начинается богатство оседлого человека: ни земли, ни дома, ни утвари. Все имущество лопаря богатого, как и бедного, помещается в небольшом сундучке, непременно расписанным яркими розанами. …один нож или пять, один ковш или два, пузатая фляга с солью, эмалированный кофейник, сахар, трубка, табак. Под ножами в кисете деньги. Даже владелец трех тысяч оленей не вздумает положить их в банк – в какой?
Ведь из Финляндии сундучок тащится в Швецию, из Швеции в Норвегию, повинуясь только таянию снегов и аппетиту оленей. Здесь разгадка того баснословного счастья, о котором с завистью говорит певец «Калевалы», — лопари не знают привязанности. Это сама свобода в неуклюжих пимах. Это цыгане без жадности и без музыки. Топкой земле здесь не удалось засосать человека. Он прыгает с кочки на кочку, с года на год; прыгая, он умирает. Тогда родичи вместе с сундучками тащат его труп, чтобы похоронить отца или брата на лопарском кладбище. Мертвому дано еще месяц другой постранствовать, прежде нежели впервые осядет он на единственной территории лопарей, на угрюмом как тундра кладбище.
Вместе с лопарями и оленями путешествуют косматые лайки. Трудно назвать их собаками – это прежде всего члены семьи. Никто не бьет их палкой, они не умеют подобострастно поджимать хвост, — нет, с гордо поднятым хвостом входят они в коту и ложатся на самое почетное место возле огня. Они спят с людьми, с ними ходят в церковь, они умеют не только загонять стада оленей, но и благообразно хоронить своих хозяев.
«У меня триста оленей и четыре собаки» — так определяет лопарь свой достаток.
Старые лопари чуждаются шведов. Они молчат, когда приходит в коту чужестранец. Они не любят заглядывать в города. Пуще всего они боятся фотографического аппарата – стоит снять с человека изображение, как он попадает во власть хитроумного ловца. У них немало языческих поверий, хоть все они лютеране. По праздникам к ним наезжает пастор с витиеватой проповедью. Они слушают его молча, сидя на корточках, внимательно слушают; они говорят пастору «пурис», а потом расходятся по своим котам. Пастор выпивает из дорожной фляжки рюмку запрещенной здесь водки , чихает от сырости, проклинает в такой-то раз ужасную епархию и уезжает назад в городок.
Молодые лопари охотно беседуют с пришлыми. Они даже читают газеты. Иногда, попав в город, они заходят в кинематограф. Американские бандиты богатеют, целуют чужих девушек и ловко стреляют в полицейских. Лопари смотрят на экран не моргая, смотрят восторженно и, по существу, равнодушно, как на огонь своей коты. Они видят жизнь и их трудно чем-нибудь соблазнить. Даже самые способные, пренебрегая советами учителя, остаются в котах, они не становятся ни инженерами, ни почтовыми чиновниками. Даже самым богатым не придет в голову променять оленей на дом, на фабрику или на пакет акций. Они не участвуют в этой игре.
………………………………………………………………………………………………………
…. Да, они видят все это, их веки не моргают, они живут сосредоточенно, они все, все видят. Они знают ход игры, блеск золота, чужую дрожь. И все же они уклоняются, не пытаясь даже протестовать, не почитая тундру за свою, не говоря о национальном меньшинстве, они уклоняются от этой игры молча, медленно глядя одним пальцем другой.
На этом пути счастье не в каком-то задуманном конце  — оно здесь же, сразу, в начале.
Стоит ли вправду заботиться о богах?
А о себе… но разве не высшая забота о себе – это отсутствие всякой заботы?